Главная » Библиотека » Он был солдатом... » Рожденный 7 ноября

 

Он был солдатом...

 

Страницы из жизни

легендарного комдива

генерал-майора Дедаева

 

г. Лиепая, 2009


 

Рожденный 7 ноября

 

Николай Дедаев родился 7 ноября (по новому стилю) 1897 года в селе Тагай Сенгилеевского уезда Симбирской губернии (54 км от Ульяновска) и был единственным сыном в семье Дедаевых Алексея Филипповича и Анны Яковлевны.

«Отец - чернорабочий, конюх и кучер; мать - кухарка у помещиков Каврайского, Манчетт и других хозяев... в городах Сызрань и Самара. Образование: окончил приходское училище в 1909 году в г. Сызрани». (Из личного дела Н.А. Дедаева).

О детских годах Николая Дедаева в своей незаконченной книге образно, повторяя простонародную речь, писал сызранский краевед Н. Рашевский.

- Мать, слышь, ты мне не балуй зазря-то малого. Эка ты его пятый раз головой в грудях прячешь.

- Леш, ты что.

- Какой я теперь Леш? - посуровел молодой отец.

- Не горячись.

- Ты это о чем? - брови недавнего удалого ухажера на весь Тагай симбирский сошлись на переносье. Не любил он, когда ему перечили. Нет, он не считал себя всегда и во всем правым, но первенствовать в сельской ватаге парней умел и зря слов на ветер не кидал. Слов. А вот одно из них он попросту ненавидел. Если при нем, заядлом коноводе, произносили «лошадь», глядя на коня, лицо Алешки багровело.

- Конь, ясно вам? Конь, а не лошадь.

А коновод он был отменный. Наверное, этим, как иной гармошкой, увлек и Анюту. Ей нравилось смотреть на него, как он ловко, сноровисто бросает свое упругое, гибкое, тонкое тело на хребет Саврасого и - ураганом уносился с табуном в ночное. Там, в степи, стреножит коней и скоренько к заветной вербочке, что пушила свои ветви-волосы по-над реченькой, где всегда уже ждала Анюта, единственная на всем белом свете ладушка. Хватал ее слету и - в степь симбирскую, туда, где. «Кони да мы с тобой. Сегодня я - первый целуюсь», - «Нет, я, Леш, ты вчера был первый.» - «Не перечь, Нюр» - «Ну вот, уже Нюра стала, а то Анютой звал». - «То-то, и не перечь».

- Ах, - рассмеялась от души, вспомнив все это сейчас, Анюта.

- Ты ж у нас теперь отец.

- То-то и оно.

- Папанька ты наш. Так не берет грудя-то сынок твой. А утром брал. И еще как.

- Так о чем печешься, мать? Он кто? Мужик. Сам знает, что делает.

- Мужик-то мужик, да вот у него в ногах уже ужит.

- Вот за этим следи, а перекармливать не моги, так он и на коня не взберется.

- Отец, ему ж и месяца нет, а ты о конях. Еще Саврасого ему подведи.

- Время до всего дойдет.

... Время действительно отсчитывало свой такт в семье Дедаевых. Вот уже Колюнчик ползать стал. Мамка сшила ему игрушку - куклу тряпичную, которую он не выпускал из рук и назвал ее «кавалер-девицей Дуровой», от отца прослышал о такой героине. Весь в отца, он любил удаль, часто садился верхом на хворостину и скакал, воображая себя Денисом Давыдовым (специально ходил смотреть на него в тот приезд героя Отечественной в Сызрань). А то брал в руки куклу и умоляюще просил:

- А можно, кавалер-девица, и я с тобой на француза, а?

А когда приходил к мамке перекусить, чем Бог пошлет после барского стола, то любил послушать чтение взрослых книжечек- раскладушек, которые мать покупала у захожих коробейников. Охоч был до сказок графа Льва Николаевича Толстого, но особенно любил смотреть лубки и слушать подписи под ними про ратные подвиги русских на поле Бородинском и про партизан, таких, как Иван Сусанин, который, жизнь не пожалел за царя», - читала мать, а Колюня поправлял ее:

- Нет, мамуня, за народ, за Россию нашу.

... Однажды нечто такое услышал барин Каврайский.

- Это что за богохульство?

- Ваше сиятельство, барин, малой он, несмышленый еще, выпорю, ваше сиятельство.

- Пороть - не вредно, но ваш отпрыск смышленый. В школу ему пора.

- Барин, а на что учиться-то? Денег нет. Он и букв не знает.

- Аз, буки, веди, глагол, - зачастил сынок.

- Колюня, откуда ты?..

- А я за твоими губами слежу и все вслух повторяю.

- Сын кухарки и кучера, а туда же. - съязвила зачем-то экономка.

- Как сказать, - молвил барин, слывший в округе этаким «демократом».

А через год, когда вот-вот минет мальцу седьмой, вызвал к себе наверх Дедаеву, на второй этаж, куда кухаркам вход был запрещен категорически. Разволновались Дедаевы. К добру ли? Кучером барин доволен, кони гладкие, холеные; кухаркой - тоже, сама Анна Яковлевна однажды слышала, как он, Каврайский, говаривал Манчетту, тоже барину, купцу: «Да ее хоть в парижский ресторан, день-два осмотрится и такое спроворит, что не узнаешь, что эта стряпуха родом из Симбирской глубинки российской».

- Ну так что будем делать? - всего-то и спросил барин, вышагивая по гостиной с трубкой во рту.

- Чем я, барин, провинилась, не томите, - у кухарки внутри все словно оборвалось.

- Сына учить следует.

- Так на што, барин?

- Договорился я с батюшкой Никольской церкви, пойдем туда.

Так Колюня Дедаев оказался в первом классе церковноприходской школы. Учился он отменно. Арифметику Магницкого и учебник по грамоте одолел проворно, чем порадовал даже настоятеля церкви. Но ненадолго.

... Это было не однажды. Батюшка толковал закон божий, а чаще вбивал его линейкой в лоб ли, в затылок, но чтоб больнее выходило. Так вот по божьему-то писанию: не укради, поделись с ближним, не обмани и т.д. Колюнька на переменах по-своему «перетолковывал» сказанное отцом Дионисием:

- Не укради, да? А экономка всю жизнь у «демократа» ворует и мамку обсчитывает.

- А барин Манчетт вон какой богатый, а нищего вчерась велел дворнику в шею выгнать за ворота, вот те и поделись.

- А ты батюшке сможешь все это ляпнуть? - спросил его хитроватый Петрунька с соседней улицы, Колосовой.

- И скажу.

После перемены Колька столько выдал батюшке, что не сладко было в тот же день его отцу и матери. Кое-как дотянул последний учебный месяц мальчишка.

- «Не согласный я», ишь ты, - сокрушалась долго мать. - Весь в тебя, отец.

- Неплохо, - ухмылялся отец. - Ему в дело пора.

… Все это, как сегодняшнее, всплыло в памяти Николая. Вагон, в котором он ехал в Самару по совету Гаврилыча, тряско мотало на неровных, не подогнанных стыках. Паровоз-«овечка» часто останавливался и долго простаивал.

... Вспомнилось, как нынешней весной мельничный рабочий Михаил Горчаев - годками-то он много старше - подбил парней, таких же, как и сам, «несогласных», напасть ночью на вокзале на конвой, сопровождавший политических в Сибирь, и освободить их. И Николка к ним примерялся, да только Горчаев шуганул его, ласково трепнув за вихор чубатый: «Подрасти чуток и - сгодишься». Ушел, обидевшись, но именно с той поры и стал «несогласным» в школе. А Горчаева с друзьями выдал «сачок подсадной». Словили их на вокзале, судили и выслали в холерный край Астраханский.

... Нет, не знал тогда Николай, что их пути, Дедаева и Горчаева, еще раз пересекутся, хоть и в разное время, но в одном месте: три года матрос-большевик сызранец Горчаев будет возглавлять «несогласных» на царском корабле «Кречет». И будет это в порту Либава, который в 1941 году, но уже под названием Лиепая, героически станет защищать от фашистского натиска легендарная 67-я дедаевская дивизия.

Правда, несмотря на трудности, Николаю все же удалось закончить приходское начальное училище в г. Сызрани, но средств на дальнейшую учебу не было. Очень рано, уже с 12 лет, начал работать. Сначала учеником в типографии «Польза» владелицы Смирновой в Сызрани, затем на мельничном предприятии был слесарем, смазчиком электротранспортера, но чаще сам таскал на спине мешки с мукой, служил посыльным в конторе мельницы торгового дома «К.А. Ильин и сыновья». Вряд ли в то время он сам предполагал, что когда-то типографское дело ему еще пригодится, когда он будет набирать листовки и прокламации.

... А по России, всколыхнув ее самые отдаленные глубинки, прошла уже первая проба революционных, противоборствующих дому Романовых сил.

Горели пожаром усадьбы и симбирских помещиков. Некая удаль засверкала и в отцовских глазах, но ненадолго. Подавили 1905 год в Москве, на Черном море, в Донбассе. Затих и 1907 год. Столыпинские реформы, арестантские колонны в Сибирь. Всего мальчишка насмотрелся.

Алексей Филиппович понял, что дальше сыну не учиться.

- Что ж, в дело, так в дело, - согласно кивнула головой и Анна Яковлевна.

И отвел Алексей Филиппович Дедаев Колюньку в типографию «Польза», принадлежавшую Батраковым.

- Грамоте обучен? - хмуро спросил хозяин в чесучовой поддевке, напомаженный лампадным маслом: его угрюмые глаза смотрели поверх очков, сползших на красный, угреватый нос.

- Это уж точно, обучен, - ответил учтиво отец.

- То-то и оно, что обучен, вот и ходит смута по матушке Рассее.

- Да малец он еще, несмышленыш.

- А чего звероватый такой?..

- Чужается.

- Не, тять, я не чужаюсь, а чего он не верит, что я знаю грамоту.

Хозяин прощупал взглядом мальчишку:

- Ишь ты, прыткий какой, ну коли так, иди к Спирыдонычу, в слесарню. Учеником.

Вот так и стал Колька Дедаев «слесарским учеником в ремонтной мастерской типографии». Поначалу и пальцы себе отбивал, попадая молотком в них, а не в зубило. И за чекушкой часто бегал Спирыдонычу. А «терпел» малец своего учителя за то, что любил тот сказки сказывать после первой же стопочки, в которых всегда побеждал зло всякое храбростью, смелостью, удалью оборванец Ивашка-дурачок. А бывало, что и трезвый Спирыдоныч клял вовсю хозяина за обсчеты.

- Ты видал, каков подлец, царек махонький.

- Так, говорят, Спирыдоныч, наш хозяин, будто из батраков выбился и фамилия у него такая теперь.

- Вот-вот, выбился птица из стаи и на воробья коршуном стала. Ты вон обучен, сказывают, на-ка, прочти.

Николай, бегло посмотрев текст, поднял на Спирыдоныча вздрогнувшие глаза.

- Тут… тут… против царя…

- Ну и што. Давно его пора, елки-моталки, под вздых. Не трусь, я ныне тверезый, лишнего не сболтну. А ты вот что, сбегайка вечерком к Гаврилычу. Знаешь его? Мясков Константин Гаврилыч, самый главный бухгалтер в торговом доме Ильиных. Смекай.

- А чего я ему?..

- От меня скажи.

Вечером Николай сбегал. И удивился. Бухгалтер дал ему книжку про Илью Муромца почитать, а в другой раз - поэму «Руслан и Людмила» Пушкина. А однажды, глядя прямо в глаза парнишки, спросил:

- А ты как про царя думаешь?

- Спирыдоныч говорит: под дых ему пора.

- А ты-то как? Ну, да ладно, молчи, Спирыдоныч говорит, что ты толковый. К Ильину на мельницу масленщик требуется. Пойдешь на самотасочные электромоторы?

- Эка. Пойду.

Чаще стал встречаться Мясков с Дедаевым. Смелее стал вовлекать его в непонятную еще для Николая работу. А чтобы больше времени у парня выходило свободного, устроил его через год выносчиком муки, а вскоре посыльным в контору взял, а тут и конторщиком сделал. Познакомил с Коротяевым Федором, а потом и с секретарем больничной кассы мукомольного завода Анной Никифоровой. Стал своим среди них. И вот одним вечером позвала его к себе Никифорова.

- У тебя друзья-то остались в «Пользе»?

- Само собой.

- Нужно тайно отпечатать листовки. На демонстрацию людей надо созвать, забастовка нужна.

- Это как солдаты в седьмом году по Ильинской... с флагами и «Марсельезой»?

- Я тут тогда еще не была, но слышала. Именно так, но.   сейчас это делать намного опаснее, монархия оклемалась от тогдашнего испуга и сейчас очень сильна.

Парнишка быстро согласился «статакаться» (он так и сказал) с ребятами-наборщиками.

- Стоп, так не пойдет, Николай.

- А как?

Договорились, что Николай ночью проникнет в типографию. Наберет в реалах шрифты самых крупных кеглей (а он и за кассой наборной успел постоять) и в окно передаст.

- Кому?

- Не переживай, надежному человеку.

… Все так и сделал Николай Дедаев. И демонстрация - забастовка была. И начались по Сызрани обыски, аресты. Мясков вызвал его к себе и шепнул:

- Вот тебе документы, уволился ты из торгового дома Ильина. Понял? Дуй в Самару. Там и встретимся.

И случилось это накануне революции. Символично: Николай Дедаев родился по новому стилю 7 ноября.

 

Содержание

Редактор и составитель Валентина Грибовская

Дизайн и макет Сергея Журавлёва

Корректор Елена Видеркер

 

Книга издана при поддержке Генерального консульства России в Лиепае, объединения «Центр согласия» и Лиепайской Русской общины.